Хроники незабытых дней. 4

Хроники незабытых дней. 4 - фото 1

Впервые в Интернете - роман Владимира Гросмана
"Хроники незабытых дней". Часть 4.

 

 

 

 

 

Владимир Гросман в баре отела Шератон, Бомбей 1984 г.

Шарж Нарасимхи Рао

Хороших людей он всегда изображал босыми

 

 

 

 

 

 

 

Вверх по лестнице. . .

 

Года два назад (для такого Мафусаила, как я –

это вчера), решился оперировать катаракту. Левый

глаз починили без труда, а с правым всё пошло както

не так. Заморозка быстро прошла, видимо сэкономили

сволочи-социалы, я стонал и скрипел зубами,

хирург матерился, сестричка просила потерпеть. После

операции, доктор недовольным тоном спросил, не били

ли меня когда-нибудь по голове. По его словам хрусталик

в глазу болтался, как желток в яйце. Хотелось

ответить поостроумнее, но соображалось плохо, и я

буркнул:

– Неоднократно. И по голове тоже.

И опять вспомнились последние школьные годы,

вернее, обрывки этих лет.

В седьмом классе нас объединили с женской школой,

но как это произошло, не помню. Память не удержала

столь важного события. Конечно же, я страстно

мечтал о женщинах, но о взрослых дамах с рельефными

формами, хотя признаюсь, плохо представлял

себе, что и как с ними нужно делать. Плюгавые чистенькие

создания в белых фартучках, сидевшие за

соседними партами и чинно гулявшие по коридору,

не вызывали никаких эмоций, кроме презрения.

Вплоть до поступления в институт у меня не было ни

одной приятельницы, ни одной подруги. Они были

настолько неинтересны, что я даже не влюблялся в

школе, если не считать Сильвану Помпанини и Джинну

Лолобриджиду. Кроме того, в искривленном уличном

мире, в котором я пребывал в свободное от учёбы

и тренировок время, рассуждали на эту тему скупо

и, как вы догадываетесь, однообразно. Общение с

девушками расценивалось как недостойное для настоящего

мужчины, а уж говорить о них что-нибудь

хорошее считалось дурным тоном. Нормальные отношения

с противоположным полом установились гораздо

позже, когда я поступил в институт в Москве,

но рассуждать на эту тему здесь не намерен. Не хочу

выглядеть в глазах читателя самодовольным хрычем,

терроризирующим соседей хвастливыми воспоминаниями.

Терпеть не могу румяных старичков, из тех,

что носят кальсоны до июня и, подмигивая склеротическим

глазом, дребезжат, что в молодости были «ого-

го», да и сейчас «хоть куда». Может быть во мне

говорит зависть? Сомневаюсь, чтобы когда-нибудь был

«о-го-го», а сейчас уж точно «ни гу-гу».

Дабы покончить с этой темой, безусловно интересной

для читателя, забегу немного вперед и сообщу,

что к таинствам любви приобщился в шестнадцать

лет, вскоре после окончания девятого класса.

Мы всей семьей отдыхали в Евпатории, и «это» произошло

в день, вернее, в ночь моего рождения, прямо

на песчаном пляже, с помощью студентки из Харькова,

годами семью старше. Я явился на свидание, влив

в себя для храбрости бутылку портвейна и сто граммов

водки, сжимая в кармане пачку так и не понадобившихся

презервативов. Едва ли значительно обогащу

русскую литературу, если подробно опишу это

важное событие, а посему ограничусь констатацией

факта – я стал взрослым мужчиной. Жаль, что поделиться

этой радостью было не с кем – хулиганско-пуританское

окружение, как уже говорил, не приветствовало

подобные разговоры. Конечно же, внутри я

лопался от гордости и надеюсь, мужчины поймут меня.

Странствуя по коридорам памяти, любой человек

время от времени натыкается на плотно закрытые

двери. Для меня за такими дверями оказались несколько

лет жизни – примерно с восьмого класса по

первый курс института. Нет, конечно, помню отдельные

яркие эпизоды, помню детально, в красках, звуках

и запахах, но в целую, законченную картину эта

мозаика не складывается. Эти годы оставили осадок

вины и стыда и горькая память о них преследует меня

словно фантомные боли. Какой эгоистичной и бессердечной

скотиной я был в пятнадцать–семнадцать лет,

едва не вогнав в гроб, не чаявших во мне души, родителей!

Город был поделён на сферы влияния несколькими

молодёжными бандами, причём границы владений

временами менялись. Главари частенько исчезали,

иных забирали в армию, другие, шли топтать зону.

Случались варианты похуже. Помню как Валета –

главаря «заводских» вынесли с танцверанды парка

культуры на руках, а поверх синей в белую полоску

рубашки, отвратительно дымились серо-красные внутренности.

Он хрипел и окровавленными руками хватал

несущих его ребят. До сих пор не понимаю, с

какой целью велись войны за территории, ведь рэкета

тогда еще не знали, и строительством офисов никто

не занимался. Похоже, нами правил некий древний

инстинкт звериной стаи, помечающей зону обитания

и охоты.

В те годы я до самозабвения занимался спортом –

борьбой самбо, а позже, как ни странно при моем росте

– баскетболом. Однако неуёмная энергетика и

избыток тестостерона требовали большего, а улицы

вечернего города, словно джунгли полные тайных

врагов и опасностей, манили неожиданными приключениями.

Позади дома, за покосившимся забором, окружавшим

наш двор, находились ряды старых сараев, забитых

различным ненужным в хозяйстве хламом. В

одном из них наша компания устроила себе хазу, где

можно было поиграть в «тырц», «чеку» или «очко»,

выпить и попеть блатные песни. Репертуар включал

«Мурку», «Гоп-со-смыком» и несколько других шедевров

того же ряда, ныне составляющих золотой фонд

«Радио шансон», столь почитаемого таксистами и пожилыми

парикмахершами. После хорошего возлияния

как правило исполнялась длиннющая баллада о

неразделенной любви. Там были такие откровения:

«… резинка лопнула, трусы к ногам спустились. Зубами

страстными бюстгальтер я сорвал…». Конечно, не

Франсуа Вийон, но легко запоминается. После третьей

рюмки я и сейчас мурлычу эти полные яростного

мужского желания строки, строго глядя на верную

Ирину Васильевну поверх очков. Но вернёмся к сараю,

который мы приспособили под склад барахла, добытого

разными неправедными путями. Малолетки

обирали пьяных, Вица трудился по своему профилю.

Он же сбывал экспроприированное через только ему

известного барыгу. Деньги пропивали вместе. Я был

своим в этом «клубе по интересам», хотя поначалу прямого

участия в криминале избегал, поскольку не мог

обидеть человека, не сделавшего мне ничего дурного,

людей было жалко. Чистоплюйством меня попрекать

не смели, заводился мгновенно, отчаянно бросаясь в

драку первым, боясь обвинения в трусости.

По субботам или в дни каникул, набравшись водки

мы всей ватагой направлялись на танцы или на

каток, где в основном бесконечно выясняли отношения

с конкурирующими организациями и дебоширили

в буфетах. Ни танцевать, ни стоять на коньках так

и не научился.

Маргинальная субкультура тех лет диктовала моду

и манеру поведения – на голове, в подражание авторитетам,

надвинутая на глаза кепка с «разрезоном»

(её название произносить здесь не решаюсь), пальто с

обязательно поднятым воротником, белый шарф и расклешенные

брюки. Руки постоянно держали в карманах,

при разговоре сплёвывали, двигались по-блатному

– ссутулившись и как бы пританцовывая.

В таком виде мы обычно появлялись в фойе лесного

техникума, медицинского училища или какой-нибудь

чужой школы. Презрительно осмотрев зал с хихикающими

вдоль стен девицами и, оценив силы потенциального

врага, не спеша раздевались в коридоре,

побросав одежду на подоконник. Раздевалкой не

пользовались, кто знал, с какой скоростью и каким

образом придётся покидать танцзал. Затем, оставив

одного присматривать за шмотками, шумной толпой,

поднимались на другой этаж, где допивали принесенное

с собой вино или водку. Пили без закуски из

алюминиевой кружки, прикованной цепью к бачку с

питьевой водой, рисуясь друг перед другом удалью.

Подобные бачки стояли во всех учебных заведениях

города. Однажды, таким образом я на спор в три глотка

выпил целый флакон тройного одеколона и чуть не

ослеп.

Танцы начинались с вальса или польки-бабочки.

Дамы танцевали «шерочка с машерочкой» или лорнировали

кавалеров, а те, в свою очередь, в героических

позах подпирали стены. Затем по репродуктору

объявляли «быстрый танец» или «медленный танец»

и вся публика мгновенно бросалась в пляс под «РиоРиту

» или «Я возвращаю ваш портрет…». Слова «фокстрот

» или «танго» вслух не произносились, борьба с

преклонением перед Западом была в полном разгаре.

В исконно русском происхождении польки или вальса

сомнений не было. Наши кореша не танцевали

принципиально, курили в туалете или толкались по

углам, нарываясь на встречных и поперечных пока

не появлялась вызванная милиция. Особенно насыщенно

проходили праздничные гуляния.

Два раза в году, на майские и ноябрьские праздники,

единственная заасфальтированная улица города

– «Советская» – до краёв заполнялась колоннами

демонстрантов и зрителями. Поскольку с развлечениями

в те годы было негусто, принуждать к участию

в мероприятии не приходилось. Стоящее на фанерной

трибуне высокое начальство, выкрикивало в

рупор слова благодарности товарищу Сталину и проклятия

в адрес мирового империализма и международного

сионизма. Народ отвечал криками «ура» и

все были счастливы. Правда, последние ряды демонстрантов

были настолько пьяны и нестройны, что городские

власти покидали трибуну до завершения

шествия, дабы не свидетельствовать столь явное непотребство.

Ритуальное действо исполнялось по отработанному

сценарию, и только после смены вождя,

ушедшего под кликушеские причитания лукавых

холопов, с трибуны славили иные фамилии.

Позднее, когда дорос до чтения Салтыкова-Щедрина,

меня восхитила прозорливость великого писателя,

упоминавшего о двух обязательных праздниках

города Глупова – весеннем, как только сойдет снег,

посвященном предстоящим бедствиям, и осеннем

«Празднике Придержащих Властей», напоминавшем

о бедствиях уже испытанных.

В праздничные дни улицы города были целиком

в нашем распоряжении. Вечерами легавые куда-то

исчезали, законопослушные граждане не высовывали

носа, и пьяные компании бузили на каждом углу.

Золотое было времечко, рисковое. С улицы можно было

и не вернуться.

Холодное лето 53-го стало для нас горячим. В город

хлынули толпы амнистированных из зон Поволжья.

Политические не задерживались, а уголовная

братия надолго осела по хазам и малинам. Временами

появлялись залётные – молодёжные банды из Казани.

Средь бела дня три-четыре человека окружали

прохожего и, приставив ножи к телу жертвы, раздевали

бедолагу. Ограбления совершались мгновенно.

Финки прятали в рукавах пиджаков и крепили к руке

резинками, достаточно было тряхнуть рукой, и нож

оказывался в ладони. Называлось это «заладонить

перо». Для войны с казанскими в городе объединялись

даже кровные враги – «заводские», «заречные»,

«вокзальные» и «центральные», к которым принадлежала

наша кодла.

Мой авторитет в школе и во дворе рос по восходящей,

я еще не сознавал, что поднимаюсь по лестнице,

ведущей вниз. Не скрою, льстило восхищение

одноклассников и жажда к лидерству затмила все

прочие амбиции. Метаморфозы, происходившие под

влиянием улицы, мама заметила давно и, конечно,

забила тревогу: но синяки, порезы и ссадины я объяснял

травмами, полученными на тренировках, а с моим

курением дома уже смирились. Всё чаще приходилось

врать и изворачиваться, родительская опека надоела,

учение в школе казалось нескончаемым, а главное,

не нужным. Несколько раз со мной серьёзно беседовал

отец, хотя, судя по-всему, большого значения

моему поведению он не придавал, считая это издержками

переходного возраста. Меня же больше волновали

прыщи на лице и нежелание усов расти быстрее.

Я не раз втайне от отца скрёб бритвой пушок над

верхней губой в надежде ускорить их появление.

 

(продолжение следует)

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Материал подготовила

Алёна Подобед

 

Категория: Экология культуры
Опубликовано 15.06.2013 12:40
Просмотров: 2330