Loading...

Свободу Петру Павленскому!

Более месяца назад знаменитый русский художник-акционист Пётр Павленский, содержащийся во французской тюрьме после поджога Банка Франции 16 июля 2017 года, был помещён в карцер. «Меня закрыли в карцер за отказ терпеть унижения, 1 августа была серия провокаций со стороны надзирателей, в конце концов они добились своего и посадили меня в карцер», — это послание акциониста опубликовала в Facebook его гражданская супруга Оксана Шалыгина (aka Ксения Оксман). Такое феноменальное издевательство над русским художником, однако, не вызвало ощутимого отклика в отечественных СМИ, образовавших, вместо прежних дифирамбов, заговор молчания. Причина такого либерального разворота (против КГБ - свой, против европейского банка-тюрьмы - не свой) вполне объяснима на уровне политических инстинктов, но к искусству отношения не имеет,  поэтому "ЭкоГрад" в очередном номере предпринял попытку прорвать чёрную завесу тоталитарной клиники, захватившей Павленского, поставив знак равенства между репрессиями в России и за её пределами как реализацию концепта транснационального концепта тоталитарной тюрьмы - Паноптикона (см. ниже). Но этот философский клинч не отменяет жестокой реальности - Пётр Павленский сегодня снова пишет из карцера. "ЭкоГрад" убеждён, что художник не может быть за свои убеждения и творчество, насколько бы эпатажным оно не было, содержаться в тюрьме - если, конечно, она полностью не подменила собой общество. Свободу русскому художнику Петру Павленскому!

0316

Ксения Оксман с Петром Павленским, Facebook

Пробыв ровно месяц на общем режиме, Петр Павленский (Petr Pavlensky) после месяца карцера снова в изоляции.
1 августа начались провокации надзора ведущего политику подавления и подчинения личности во Флери Мерожис. С арестантами общаются как с животными, что неприемлемо для уважающего себя человека. И при малейшем отпоре, карцер на месяц.
Петр описывает разные способы закрывания на карцер в российской Бутырской тюрьме и фо французской тюрьме Флери Мерожис.
Так же положение текущих дел по режиму содержания.
"Как закрывают в карцер во Флери и в Бутырке.

В Бутырке приходит надзиратель с карцера зовет арестанта по имени, фамилии, зачитывает постановление об аресте в карцер на 5, 10 или 15 суток. Арестант собирает, забирает все свои вещи и матрас из камеры, прощается с сокамерниками и уходит. После карцера он по решению администрации возвращается или в эту же камеру или в другую.
Во Флери толпа 5-10 надзирателей валят на пол, душат, чтобы хрипел, выворчивают руки, перетягивают наручниками сзади так, чтобы рассекалась кожа на запястьях, выкручивают ноги как будто хотят узел от бельевой веревки сделать, потом тащат сдавливая шею и заламывая запястья, армейскими ботинками давят босые ноги, по-возможности вдавливают в стену щитом или передавливают им ноги. Около корпуса встречают 5 надзирателей в экипировке как для митингов.
В течении 2х дней комиссия с адвокатом положняковым и по-возможности с переводчиком. Дают 30 суток и делают вид будто опасный.
Было: В камере весь месяц делали вид что я опасный. Особый порядок конвоирования и обыска. После 20го дня все усугубилось. Кроме этого периодические провокации.
Стало: Меня вернули на спец блок, в изоляцию. А спецблок для меня это тоже самое что карцер. Потому что такие условия прогулки. Бетонная коробка на крыше. Или как сборка, если группой.
Очевидно, что администрация издевается надо мной. Каждый раз они создают условия, чтобы какой то аспект был неприемлем".

Петр Павленский

https://www.facebook.com/oxanashalygina/posts/1865050310238350

3b4cyqfx85m

Так писал "ЭкоГрад"

2018. - №8

ВЕЧНАЯ КЛИНИКА ТЮРЬМЫ И СВОБОДЫ

«Сумерки свободы» – так в эпоху новой оттепели, возможно, назовут наше время. Массовый ренессанс самых гнусных ГУЛАГовских традиций Советской власти, властная риторика времён того же Совка, грубая фабрикация уголовных дел о квазитеррористах с применением провокации и пыток как залога непременного признания вины («Новое величие», «Сеть», кстати, привет Вышинскому!), беспредел в трактовках и применении более чем спорного антиэкстремистского законодательства, да ещё и введение официального института платных доносчиков им. Павлика Морозова (в довесок к казацкому мордобою на митингах) – это своеобразный ретрофутуризм, апеллирующий к трудам и дням сталинского наркома-палача Николая Ежова, тщанием которого уголовные дела была заготовлены практически на каждого гражданина СССР. Вертикальный режим действительно ничего не забыл и ничему не научился, генерируя специальный и испытанный временем поток репрессий – массовые задержания на митингах и демонстрациях с нарушением самих же российских законов, постановка на учёт за участие в несанкционированных митингах, преследования по месту работы и учёбы, ну и конечно же, – неподъёмные штрафы. Но такая репрессивная кампания, охватившая всю страну аккурат после президентских выборов 18 марта, направлена прежде всего на молодежь – чтобы одно упоминание «коктейля Молотова» вызывало у потенциальных радикалов и активистов суеверный ужас и желание зарыться под одеяло. Но ведь одним «коктейлем» вряд ли удовольствуются наши силовики…

На самом деле в таком тотальном демарше прослеживаются контуры универсальной тюрьмы, проект которой восходит к «Паноптикону» утилитариста Иеремии Бентама (1787). Речь идет о социализации тюрьмы или маскировки тюрьмы в социальную структуру с элементами коррекции. В СССР это выродилось в «карательную психиатрию» Снежневского – Лунца, но сам замысле, реконструированный в гениальной книге «Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы» Мишеля Фуко (1975), гораздо шире советской редукции. Тотальный контроль в идеальном варианте основан на дезориентации заключённых – то есть, по сути, всех нас, но судя по статистике подростковых самоубийств (11,5 на сто тысяч смертей по России), направлен он прежде всего на молодёжь.

Кажется, вертикаль с пользой для себя усвоила диагноз «ЭкоГрада». В №5 за прошлый год, делая обзор навальнингов, мы писали:

«Молодежный бунт говорит о том, что не просто «распалась связь времен» или «век вывихнул сустав», что происходит постоянно в разных формах, но атомизация общества достигла критической массы. Философ Жиль Делез практически на могиле великого мыслителя Мишеля Фуко постулировал существование особых линий на чертежах наших жизней. Эти линии не являются линиями власти или силы, и они являются чем-то большим, чем линии сопротивления. Делез назвал их «линиями ускользания». Это линии, которые выводят из эпицентра борьбы, продуцируемой отношениями власти, в какое-то другое место, на другую территорию. Это место никоим образом не является утопическим, и это не место свободы от отношений власти. Это просто другая жизненная территория.

А ведь ускользание и периодическое включение –– это образ действия современного молодого человека.

Налицо экологический кризис, отличающийся от традиционного поколенческого не только темпами (синхронно технологическому развитию), но и масштабами. Принцип автономности сетевых узлов, приложенный к обществу и принятый молодежными субкультурами, ставит крест на социальном развитии. И в конце концов –– на основании властного господства».

Новый Паноптикон с посадками за мемы и широким применением «права абсурда» – это и есть попытка режима предотвратить «ускользание» в сетевую жизнь, закрытые узлы даркнета, генераторы альтернативной реальности, любые неконтролируемые силовиками области. Любой свободный сегмент подлежит интеграции в глобальную контролируемую зону, хотя, к счастью, в системном виде это всё же утопия.

Паноптикон смеётся над границами и барьерами. «Палата номер шесть», идеальная клиника-социотюрьма в развитие идей Бентама и Фуко – наднациональна, всемирна и универсальна, поскольку базируется на исходном принципе нормальности, определяемом как изначально заданная директива, не способная меняться. Читер «новая нормальность», удачно зашедший нашим экономистам для обоснования химер кризиса, не имеет к ней никакого отношения. «Наш колледж – для нормальных» – говорит родителям маленького геймера дебелая директриса, и никто никогда не поймёт, что за норма имеется в виду. А между тем такие гендерные мутанты готовятся определять судьбу всех и каждого. Как в расхожем меме – «Вы нас эпатируете – а мы вас этапируем». И это не только Россия…

«Разрушить эту стену» (PinkFloyd), взорвать Паноптикон под силу тем когнитивным хакерам, которые знают, с чем они борются. А пока лучшие парни добровольно уходят из жизни, так и не поняв не то что её смысла, но и причин собственной интоксикации Паноптиконом («Я умираю, не поняв всех причин нашего решения, но так нам будет легче» – из предсмертной записки бросившегося с крыши 18 августа вместе со своей девушкой 17-летнего Романа Шингаркина, о котором «ЭкоГрад» не раз писал (№5 за 2017 год, №4 за 2018 год)) – или, подобно художнику-акционисту Петру Павленскому, прозревают далеко от России и вступают в борьбу с Паноптиконом в Париже, но тогда, когда поздно по всем статьям. И в последнем случае Павленскому уже отвечает Мишель ФУКО, доказывая, что психиатрическая клиника, в которой закрыт Павленский по факту рождения, – это единственный приют революционера, который, вслед за Троцким, разжигает огонь всемирной перманентной революции, а единственное его окружение – это хейтеры Паноптикона, искренние, обманутые или платные. «ЭкоГрад» представляет на суд читателей это сражение цитат из «старых песен о главном» в виде ленты Мёбиуса или «бесконечного тупика», оставляя на тот же суд вопрос о реальности и возможности квазиутопической «вечной клиники». Ведь Бастилия разрушена – но да здравствует Бастилия! И сколько ещё нужно бессмысленных самоубийств и карцера для Павленского, чтобы в стене Паноптикона появилась первая трещина?..

panopticon

ПРОЕКТ

Мишель ФУКО:

«Паноптикон» Бентама – архитектурный образ (всей) композиции. Принцип его нам известен: по периметру – здание в форме кольца. В центре – башня. В башне – широкие окна, выходящие на внутреннюю сторону кольца. Кольцеобразное здание разделено на камеры, каждая из них по длине во всю толщину здания. В камере два окна: одно выходит внутрь (против соответствующего окна башни), а другое – наружу (таким образом вся камера насквозь просматривается). Стало быть, достаточно поместить в центральную башню одного надзирателя, а в каждую камеру посадить по одному умалишенному, больному, осужденному, рабочему или школьнику. Благодаря эффекту контражурного света из башни, стоящей прямо против света, можно наблюдать четко вырисовывающиеся фигурки пленников в камерах периферийного «кольцевого» здания. Сколько камер-клеток, столько и театриков одного актера, причем каждый актер одинок, абсолютно индивидуализирован и постоянно видим. Паноптическое устройство организует пространственные единицы, позволяя постоянно видеть их и немедленно распознавать. Короче говоря, его принцип противоположен принципу темницы. Вернее, из трех функций карцера – заточать, лишать света и скрывать – сохраняется лишь первая, а две другие устраняются. Яркий свет и взгляд надзирателя пленят лучше, чем тьма, которая в конечном счете защищает заключенного. Видимость – ловушка.

Прежде всего, такое устройство делало возможным – в качестве «отрицательного» результата – избежать образования тех скученных, кишащих и ревущих масс, которые населяли места заключения; их изображал Гойя и описывал Говард (Джон Говард (1726-1790), филантроп, первый британский реформатор пенитенциарной системы, исследователь инфекционных эпидемий. – Ред.) Каждый индивид находится на своем месте, надежно заперт в камере, откуда его видит надзиратель; но внутренние стены мешают обитателю камеры установить контакт с соседями. Его видят, но он не видит. Он является объектом информации, но никогда – субъектом коммуникации. Расположение его камеры напротив центральной башни обеспечивает его продольную видимость; но перегородки внутри кольца, эти отдельные камеры, предполагают поперечную невидимость. И эта невидимость гарантирует порядок. Если в камерах сидят преступники, то нет опасности заговора, попытки коллективного побега, планов новых, будущих преступлений; если больные – нет опасности распространения заразы; если умалишенные – нет риска взаимного насилия; если школьники, то исключено списывание, гвалт, болтовня, пустая трата времени; если рабочие – нет драк, краж, компаний и развлечений, замедляющих работу, понижающих ее качество или приводящих к несчастным случаям. Толпа – плотная масса, место множественных обменов, схождения индивидуальностей и коллективных проявлений – устраняется и заменяется собранием отделенных индивидуальностей. С точки зрения охранника, толпа заменяется исчислимым и контролируемым множеством, с точки зрения заключенных – изоляцией и поднадзорным одиночеством.

VYaIxV8111

Пётр ПАВЛЕНСКИЙ:

Если система капиталистическая, это не значит, что в ней не присутствуют зерна тоталитаризма.

Мишель ФУКО:

Принцип власти заключается не столько в человеке, сколько в определенном, продуманном распределении тел, поверхностей, света и взглядов; в расстановке, внутренние механизмы которой производят отношение, вовлекающее индивидов. Церемонии, ритуалы, знаки, посредством которых суверен проявлял «избыток власти», теперь бесполезны. Действуют механизмы, поддерживающие асимметрию, дисбаланс, различие. Следовательно, не имеет значения, кто отправляет власть. Любой индивид, выбранный почти наугад, может запустить машину: в отсутствие начальника – члены его семьи, его друзья, посетители и даже слуги. Точно так же неважно, каков движущий мотив: нескромное любопытство, хитрость ребенка, жажда знания философа, желающего осмотреть этот музей человеческой природы, или злость тех, кто находит удовольствие в выслеживании и наказании. Чем больше этих анонимных и сменяющихся наблюдателей, тем больше заключенный рискует быть застигнутым врасплох, тем острее становится тревожное сознание поднадзорности. Паноптикон – чудодейственная машина, которая, как бы ее ни использовали, производит однородные воздействия власти.

Пётр ПАВЛЕНСКИЙ:

Доводят до крайности свое ограничение свободы. Невозможность движения. Там же часто полы деревянные. И они вбивают. И куда ты его сдвинешь? Человек и так сидит, а тут он еще себя прибил. И это фиксация. И понимаешь, когда я говорю в тексте про превращение страны в зону, про полицейский режим, это же не просто так говорится. 10 ноября – День полиции. Каждый год везде баннеры висят по городу – 10 ноября, да здравствует наша любимая полиция!

Мишель ФУКО:

Важно, что превращение изолятора в психиатрическую лечебницу произошло не за счет постепенного внедрения элементов медицины, т. е. не за счет привнесения чего-то извне, но благодаря внутренней перестройке того пространства, которое в классическую эпоху не наделялось никакими иными функциями, кроме исключающей и исправительной. Постепенное искажение социальных значений изоляции, политическая критика репрессивных мер и экономическая критика мер благотворительных, присвоение безумием всего пространства изоляции, в то время как все остальные фигуры неразумия мало-помалу оказывались на свободе, — все это и сделало изоляцию местом, исключительно благоприятным для безумия: местом его истины и местом его уничтожения. В этом смысле изоляция действительно становится уделом безумия: отныне между ними будет существовать обязательная связь.

Пётр ПАВЛЕНСКИЙ:

Голый – как выражение состояния, ободранный, голый, лишенный всего. Это, с другой стороны, тело вообще, это то, что находится под любой одеждой. Все равно одежда всегда тебя маркирует, это какая-то одежда. Какую-то идентичность начинает выстраивать. А тело – это тело. Все тела так или иначе похожи.

Мишель ФУКО:

Поддерживаемая вездесущностью дисциплинарных устройств, опирающаяся на все карцерные механизмы, нормализующая власть становится одной из основных функций нашего общества. Судьи нормальности окружают нас со всех сторон. Мы живем в обществе учителя-судьи, врача-судьи, воспитателя-судьи и «социального работника»-судьи; именно на них основывается повсеместное господство нормативного; каждый индивид, где бы он ни находился, подчиняет ему свое тело, жесты, поведение, поступки, способности и успехи. Карцерная сеть в ее компактных или рассеянных формах, с ее системами встраивания, распределения, надзора и наблюдения является в современном обществе великой опорой для нормализующей власти.

Пётр ПАВЛЕНСКИЙ:

В молодости мать работала в психиатрической больнице. У нее там мыслительный порядок сформировался и отношение к людям, к миру, как она общается.

Мишель ФУКО:

Теперь безумие не отменяет преступление … каждое преступление, и даже каждое правонарушение, несет в себе (как законное подозрение, но также как законное право) предположение о безумии, во всяком случае – об аномалии. И приговор, который осуждает или оправдывает, является не просто суждением о виновности, правовым решением, устанавливающим наказание; он содержит в себе оценку нормальности и техническое предписание о возможной нормализации.

szhAwX7

ПИСЬМО МАРАТУ ГЕЛЬМАНУ

Пёр ПАВЛЕНСКИЙ

Марат, привет!

Получил в декабре от тебя письмо. Благодарю за хорошие новости. Позицию по возможной поддержке я уже передал тебе через Франсуа (ХХХ), но на всякий случай продублирую. Здесь не должны быть задействованы органы власти. Никакие. Никакой поддержки от властных структур. Минкульт, например, это орган власти. В остальном как ты знаешь, людям я рад всегда. Что касается развёрнутого комментария, то не совсем ясно, что там ещё комментировать? Вместе с событием был опубликован текст, в котором я все сказал. Правда, я не знаю был ли он опубликован полностью. В изоляцию попадают лишь обрывки от информации. Да и то часто противоречивые. Поэтому, чтобы недоразумений не возникало пару слов я все же напишу.

То, что происходит на площади Бастилии — это пример жестокого, ничем не прикрытого глумления власти над обществом. Известный всем факт истории: в 1871 году Банк Франции предал освобождённый коммунарами Париж и тайно спонсировал вооружённые отряды Версаля. 7 миллионов данных в заём коммунарам против 315 миллионов, тайно переправленных в Версаль. Для Парижа эта разница стала приговором. Используя это финансирование, солдаты смогли подготовиться и взяли Париж штурмом. Они оккупировали город и начали планомерное истребление его жителей. Очевидно, что после этих событий Банк Франции стал одним из основных символов оккупации Парижа и истребления его жителей. Восставшие парижане разрушали Бастилию как символ абсолютной монархии – тюрьмы народов. Версальские гости не оставили это без внимания. Абсолютную монархию было уже не восстановить, но и на стремлении к преобразованиям поставили жирную точку. Это был триумф старого порядка. И вот сегодня мы все являемся свидетелями чудовищного исторического парадокса. Место Бастилии занял Банк Франции. Сам факт этой замены символизирует полный разгром и поражение революционных начал. А ведь практически на протяжении 100 лет Франция сама была символом революции для всего мира. Им она стала как раз со времени разрушения Бастилии. Помимо всего, Банк — это очаг денежной власти. Деньги — это акт купли-продажи. Это господство идеологии рынка. ФСБ попыталось свести событие «Угрозы» (поджог первого подъезда здания ФСБ на Лубянке в ночь на 9 ноября 2015 г. – Ред.) до акта купли-продажи. Так что с этой идеологией у меня давние счёты. И конечно, эта идеология не столь безобидна, как нам про это рассказывают. Под властью этой идеологии Париж из города, стоявшего в политическом авангарде превратился в кладбище для туристического досуга.

Может возникнуть вопрос: имеет ли все это какое-то к России? Безусловно, имеет. В самых значительных политических преобразованиях Россия ориентировалась на Францию. В 1917 году, вдохновлённая 100-летней французской революцией Россия начала своё освобождение из-под власти самодержцев. Это освобождение было подавлено большевиками, а потом и вовсе обернулось контрреволюцией Сталина. Но и сегодня для России остаётся условный ряд стран, которые она определяет как авторитетные. Это США, Англия, Франция. Официально правительство может создавать видимость противоборства, но масса видит в них пример успеха. А кто же не желает жить в успехе? И само правительство относится точно так же. Чтобы это понять достаточно посмотреть где учатся и живут дети обладателей власти. Это коллективный инстинкт и вряд ли с этим можно что-то сделать. И пока эти страны вновь в политическом авангарде — никакой революции в России не будет. Только революционный пример авторитетных для России стран может сдвинуть ситуацию с мертвой точки.

По поводу суда. Все оказалось предельно мрачно. В Париже повсеместно практикуется скрытое правосудие. Решение о лишение человека свободы принимается и оглашается за закрытыми дверьми.

Отчасти это напоминает суды тройки в былые времена в российской истории. Но Россия это преодолела. Франция не хочет. По крайней мере Париж, про другие города я не знаю. У большинства людей после этого решения рушатся жизни.

Они теряют работы. Распадаются семьи.

Если дом был взят в кредит, человек теряет дом.

Я говорю про обычных людей, но ни для кого не секрет, что 80% всех заключённых это и есть самые обычные люди. Почему полиция отбирает у подсудимого ремень и шнурки?

Потому что слишком велик риск, что после оглашения судебного решения человек покончит жизнь самоубийством. И это решение принимается за закрытыми дверьми.

Никто: ни друзья, ни семья, ни один человек не может прийти и поддержать. И никто не может увидеть глаза бюрократа упивающегося судебной властью. Те глаза, про которые Маяковский писал:

«Глаза у судьи — пара жестянок

Мерцает в полной яме»

Никто не сможет увидеть и плюнуть в эти глаза. Сегодня мы все должны принять важное решение. Принцип гласности – это для всего мира или нет? И если нет, то почему.

И последнее. Злорадство российских медиа – это глупость полная. Я всегда говорил, что аппараты власти есть в любой стране. Эти аппараты скрыты за декорацией всеобщего благополучия, или декорацией всеобщего равенства, или декорацией всеобщей свободы. Да в принципе и неважно как эта декорация будет называться. Этих названий модно найти сотню. Главное, это ее функция – скрывать, украшать и создавать видимость.

А поскольку я художник и мой материал – это механика власти, то очевидно, что столкновение с ее аппаратами и инструментами попросту неизбежно. Безусловно, все было по-другому, если бы я занимался декоративным искусством. Или на худой конец искусством о политике.

Но чего нет, того нет.

Тюрьма, словно чёрный спутник следует за каждым кто выбирает путь художника и политическое искусство. Иногда она настигает.

Но это уже вопрос сложного переплетения обстоятельств. Поэтому всякое злорадство – это глупость. Дело не в том, что где-то декорация лучше, а где-то декорация хуже.

Все дело в том, что за каждой декорацией скрыты аппараты власти. Ее механика – это контроль, подавление и распределение человеческого ресурса.

В принципе аппараты – это всего лишь машины. Бюрократ в них выполняет роль проводника. Его функция строго унифицирована в соответсвии с регламентом.

Вот, в принципе и все. Всем привет! Если будут новости – пиши.

17.12.2017

С уважением, Петр»

https://twitter.com/galerist/status/951889212806135808;

Мишель ФУКО:

Судебно-психиатрическая экспертиза служит удобным аргументом, к которому прибегает власть, когда ей нужно легитимно устранить сбои, нарушающие установленный порядок. Экспертиза выявляет несоответствие – болезнь, требующую изоляции и проведения медикаментозной корректировки. В этом отношении образовательная система более других выполняет предупредительную роль, на другом полюсе этой от нее расположена система исправительная. На другом полюсе, но в рамках одной функции. Образовательная система формообразует и контролирует дальнейшее распределение той части биологического массива, который еще свободен от должностных обязательств и незначительно ограничен семейными обязанностями.

79731

РЕАКЦИЯ НА «ОСВЕЩЕНИЕ» ПАВЛЕНСКОГО – ПОДЖОГ БАНКА ФРАНЦИИ 16.10.2017 (СОЦСЕТИ)

— Павленский, видимо, заурядный сумасшедший.

— Зачем больному на голову пироману свобода? Чтоб он еще что-нибудь поджог или свои причиндалы куда-нибудь приколотил. Пожалейте «художника», пусть в психушке сидит и не травмирует нашу психику своими выкидонами.

— Ублюдочный коммуняка. Пусть прикрутит свои тестикулы к стенке камеры намертво.

— А ведь это совсем недавно был кумир нынешней псевдолиберальной публики.

— И ведь ни одна либеральная сволочь не подала голос в защиту Павленского от псов французского тоталитарного режима.

– Он получил политическое убежище во Франции. Парень, который прибивает свои яйца, больше нуждается в психиатрическом убежище, не так ли?

– Вот мужественный человек, который борется имеющимися средствами против русской диктатуры. Требуется больше этих бесстрашных существ, которые борются с варварством.

– С эпохи царей (читайте Кюстина («Россия в 1839 году» маркиза Астольфа де Кюстина, классика русофобии. – Ред.)) российские протестующие всегда были безумцами и/или негодяями. Это логично, так как только дурак и/или подлец может найти что-то, чему бросить вызов в России.

– Он хорошо … (сумасшедший – эвфемизм. – Ред.), но таким образом, из которого не следует никакой пользы для развития демократии на Руси и где бы то ни было.

7051890

КАРЦЕР

Французский врач поставил диагноз «пограничное расстройство личности» художнику-акционисту Петру Павленскому, находящемуся под арестом из-за поджога здания Банка Франции. Об этом 15 июня 2018 года сообщила Русская служба BBC со ссылкой на постановление о бессрочном продлении ареста.

Психиатр также выявил у Павленского «бредовые навязчивые идеи» и «желание преступать закон и предусмотренные им ограничения», пишет BBC. Это стало одним из оснований для продления ареста.

Другими основаниями стало отсутствие у Павленского работы, банковского счета, постоянного места жительства и социальной помощи. Судья пришла к выводу, что существует высокий риск того, что Павленский скроется в случае освобождения.

«Во Франции психиатрия патологизирует сильнее, чем в России. Ты можешь сказать одно слово, и на нем тебе могут выстроить половину твоего диагноза», — говорит соратница Павленского Оксана Шалыгина. По ее словам, за время пребывания Павленского под стражей с ним проводилось три психиатрических экспертизы и одна психологическая.

Как ехидно замечают хейтеры, «таким образом специалисты ответственно подтвердили теорию Ломброзо, что анархизм есть не политическая идеология, но патология интеллекта. Проще говоря: слабоумие».

31

Пётр ПАВЛЕНСКИЙ:

Можно вспомнить про школы… Мне вообще многое дал этот типовой институт дрессировки. В школе все начиналось с букв, которые отражали статус класса «А», «Б», «В», «Г». Буква «Г» объединяла потенциально неблагополучных. Я не знаю, подразумевала администрация что-то под этой буквой или нет, но я был именно в этом классе. Ты не хочешь носить эти дурацкие тапочки, переодевать сменку, ты хочешь идти в той обуви, в которой ты ходишь по улице, и ты придумываешь, как тебе пройти, залезть, подлезть через какие перила, обойти охрану. Общее место учебных центров – это учитель, который всегда что-то требует, порядок, который тебе навязывают. У многих детей интерес к такой жизни быстро пропадал, и они уходили в героин, метадон, ПТУ.

Классе в седьмом я рисовал порнографические картинки на одноклассников и впервые столкнулся с силой искусства. Точнее, с тем, как оно способно демонстрировать человеческую природу с неожиданной стороны. Дело не в самих изображениях, а в реакции. Класс разделился на несколько групп, и одна из них стала использовать эти картинки для разоблачения другой. Потом один одноклассник на меня обиделся и отдал изображения учителю. Меня вызывали для разговоров с завучем, директором и психологом. Я не помню, о чем там шла речь. Помню только, что заведующая учебной частью всегда смотрела в живот и никогда в глаза. Потом из этой школы я ушел. Неожиданным оказалось, что весь архив порнографии там хранился до самого ухода. Видимо, они считали важным вместе с документами передать матери доказательства порока. Ей было пофиг, она не отреагировала. Ей это почему-то было не важно. Ей были важны какие-то другие вещи – что нарушит покой соседей.

Мишель ФУКО:

Задача образовательной системы – это приучить потенциально свободного индивида к диапазону допустимых действий удобных для установленного порядка. Именно там он приучается к выученной беспомощности и становится зависим от иерархии статусов. Пенитенциарная система – это тот инструмент сегрегации, который одновременно разделяет, управляет, устрашает и карает. В своей назидательной функции не сильно развившаяся со времен отрубленных голов на воротах крепостной ограды эта система значительно усовершенствовалась с точки зрения экономической эффективности. Она одна в форме исправительных колоний сумела сохранить те формы легитимного рабовладельческого строя, которые, казалось, были стерты многовековой историей крепостных бунтов, политических реформ и государственных переворотов. В этом отношении наибольшую эффективность доказали режимные зоны, а тюрьмы и психиатрические больницы не приносят очевидной пользы для экономики.

4

«1984»: новая нормальность?

Пётр ПАВЛЕНСКИЙ:

Я думаю, что это важный момент: власть объективирует людей, заставляет подчиняться регламентам, как-то двигаться в диапазоне дозволенного и как бы недозволенного, находиться в этом коридоре. Человек подчиняющийся – это объект. Когда осуществляется акция, они становятся объектами, возведенными в степень, может быть.

Помимо того, что изначально они объекты, исполняющие функцию, они еще становятся объектами искусства. Они хотят нейтрализовать, к этому их обязывают полномочия. У них задача нейтрализовать событие, ликвидировать, зачистить улицу или площадь. Но это вынуждает их служить противоположной цели. Они начинают конструировать событие. Они становятся действующими лицами. На них это все построено. У меня действие сведено к минимуму. Я просто сижу, ничего не делаю или стою.

Мишель ФУКО:

Но системе должностных обязательств необходима поддержка. Ее обеспечивают две надежные категории, которые или еще слишком малы и беспомощны, или уже слишком изношены и слабы. Они требуют заботы, и власть превращает семейный инстинкт в заботу о безопасности конституционного строя. Дети и старики – надежный гарант усталого отдыха после тяжелого рабочего дня.

Пётр ПАВЛЕНСКИЙ:

Я думаю, что задача власти – создать полностью предсказуемого индивида. Потому что непредсказуемый индивид – опасный индивид. Чем больше человек приближается к состоянию субъекта, чем больше он выходит из каких-то границ, ищет новое, он является опасным для власти, потому что он становится неуправляемым в этом случае.

Мишель ФУКО

Силовые структуры – инструмент пресечения. Их функция – это охрана общественного мнения от всего, что может доставлять неудовольствие власти. Изнутри они контролируются системой должностных обязательств. Эта система тотально покрывает паутиной своего управления все слои населения, предопределяя диапазон допустимых действий и контролируя свободу передвижения. Ее предпочтение – это те, чей ментальный и физический ресурс достаточно полон для того, чтобы опровергнуть навязанное понимание.

Пётр ПАВЛЕНСКИЙ:

Жизнь человека проходит в перманентной борьбе за свою субъективацию, за отстаивание себя, потому что всевозможные ресурсы, силы, интересы, в конечном итоге, других людей или кого-то еще, группы людей работают на эту объективацию, на подчинение.

Мишель ФУКО:

Тот, кто помещен в поле видимости и знает об этом, принимает на себя ответственность за принуждения власти; он допускает их спонтанную игру на самом себе; он впитывает отношение власти, в котором одновременно играет обе роли; он становится началом собственного подчинения. Благодаря этому факту внешняя власть может уменьшить свою физическую тяжесть, она склоняется к бестелесному воздействию. И чем ближе она к этому пределу, тем более постоянными, глубинными и стабильными становятся ее проявления и последствия: вечная победа достигается без малейшего физического столкновения и всегда предрешена заранее.

piotr-pavlenski

Пётр ПАВЛЕНСКИЙ:

Для меня очень важна фигура отца. Тут важно об этом рассказать. Отец у меня умер в 49 лет, подавившись куском сырого мяса. Он шел к этому на протяжении всех лет, как я его помню. Всю жизнь он шел путем соответствия, но не такого соответствия, как мать. Она сверяет себя с ТВ-пропагандой буквально, а он пытался противопоставить этому жизнь ради комфорта и умиротворенного сна.

В советское время он учился, на него давил массив «железного занавеса», и в противовес у него было юношеское желание свободы и путешествия, бродяжничества. Однако порыв выродился в поступление в вуз и получение профессии геолога. Работал из года в год в одном и том же НИИ, жил 5-дневкой, телевизор, какие-то командировки, суточные, командированные женщины. По выходным обязательно пиво, хорошо поесть, почитать детектив и целый день смотреть телевизор. В общем, благонадежный гражданин с идеалом ленивой жизни себе в удовольствие.

Мишель ФУКО:

Бентам сформулировал принцип, согласно которому власть должна быть видимой и недоступной для проверки. Видимой: заключенный всегда должен иметь перед глазами длинную тень центральной башни, откуда за ним наблюдают. Недоступной для проверки: заключенный никогда не должен знать, наблюдают ли за ним в данный конкретный момент, но должен быть уверен, что такое наблюдение всегда возможно. Для того чтобы сделать присутствие или отсутствие надзирателя неустановимым и чтобы заключенные в своих камерах не могли видеть даже его тень или очертания, Бентам предусмотрел не только решетчатые ставни на окнах центрального зала наблюдения, но и внутренние перегородки, пересекающие этот зал под прямым углом. Между секторами – не двери, а зигзагообразные перегородки: ведь малейший шум, проблеск света в дверном проеме могут выдать присутствие охранника. Паноптикон – машина для разбиения пары «видеть – быть видимым»: человек в кольцеобразном здании полностью видим, но сам никогда не видит; из центральной башни надзиратель видит все, но сам невидим.

Пётр ПАВЛЕНСКИЙ:

Есть визуальная метафора, понятно – голый человек, отделение или фиксация, или человек в проволоке. Но между всем этим есть общее – травма маленького человека в тюрьме повседневности. Если посмотреть на изображения, там это есть. Маленький человек – голый. Это разговор о простом обывателе.

Мишель ФУКО:

Умерли дьяволы, бесы и прочая нечисть, но их смерть породила тварь еще ненасытнее в своем служении букве закона. Ментальная болезнь. Институт психиатрии – аппарат исключения, который общество не сможет исключить, пока не избавится от веры в нового демона. Пока его тень нависает над всеми, каждому может потребоваться помощь врача-психиатра. Но из руки помощи врач превратился в инструмент сегрегации. Что от чего он сегрегирует? Общественное мнение от всего, что хоть в какой-то мере может поколебать повседневность его монолитного покоя.

Пётр ПАВЛЕНСКИЙ:

Вера в эти психотюрьмы и есть действительное сумасшествие. Когда ты лежишь со свободными ногами и руками и при этом изображаешь, что ты привязан к кровати, или ты сидишь в одном городе и никуда не ездишь. Разве это не безумие? Хотя в действительности ты совершенно свободен.

Мишель ФУКО:

Сотрудник при исполнении волочит за собой цепь служебного предписания, сильный грохот напоминает о том, что в цепи иерархий ему досталось место последнего звена. Звеньев много, и прежде чем эта цепь обовьется вокруг чьей-то шеи – она успевает наделать много шума. Когда его отголоски достигают общественного мнения, оно испытывает тревогу и начинает колебаться. Пропаганда истерично взывает к секторам понимания, наиболее подверженным влиянию телеканалов федерального значения. Статистика берет голос, и этим голосом говорит сегрегация. Общее место любого политического режима – это искусственно созданные фобии, предупреждающие человека от того, чтобы стать для власти помехой.

Пётр ПАВЛЕНСКИЙ:

Я не занимаюсь протестным искусством. Политическое искусство и протестное искусство – это далеко не одно и то же. Протестное искусство – это вышел с плакатом. Там «НЕТ», а тут «ДА». Это было бы чрезмерным обобщением. Я исхожу из того, что политическое искусство – это работа с механизмами управления.

Мишель ФУКО:

Декоративное искусство всегда преследует только одну цель – обслужить заказчика. Принципиально другие цели стоят перед политическим искусством. Первоочередные из них просты – нарушать и разрушать нарратив власти. Когда нарратив нарушен – условность навязанных ограничений становится очевидной. Инструменты контроля и подавления оказываются бездейственны, действие, не являющееся предопределенной частью установленного регламента, показывает всю беспомощность управленческого механизма, который замирает в тупике, когда предписание обязывает его реагировать, но не предписывает, как именно это нужно делать. Обнажившиеся аппараты начинают щериться в поисках пригодной заплаты, прикрывающей собственную несостоятельность. Целый эпизод нарратива обесценивается, декорация сбита, однако каждая реакция рискует усугубить плачевную смехотворность. Должностная иерархия приходит в пагубное шевеление – начальство требует реагировать, однако исполнение приказания оборачивается против руководящего состава. Теперь искусство даже близко не подходит к тому, чтобы оформить режим – оно заставляет его работать на достижение собственных целей.

00314111

Пётр ПАВЛЕНСКИЙ:

Не зацикливаться как на получении денег, так и на жизни без денег. Это две крайности. Есть то, ради чего и вокруг чего вся эта бойня происходит – из-за времени. За что ты отдаешь время. Потому что время – это единственное, чем каждый обладает, ресурс, который поддается числовому исчислению. У каждого есть года, минуты, часы. За это я бьюсь – чтобы я мог время отдавать той работе, тому делу, которое я выбрал. Если в сложной ситуации необходимо идти и выносить еду, я буду это делать. Иначе я рискую стать жертвой синдрома выученной беспомощности. Это к чему человека приучает государство и его образовательная система.

Мишель ФУКО:

Основная цель паноптикона: привести заключенного в состояние сознаваемой и постоянной видимости, которая обеспечивает автоматическое функционирование власти. Устроить таким образом, чтобы надзор был постоянным в своих результатах, даже если он осуществляется с перерывами, чтобы совершенство власти делало необязательным ее действительное отправление, и чтобы архитектурный аппарат паноптикона был машиной, создающей и поддерживающей отношение власти независимо от человека, который ее отправляет, – короче говоря, чтобы заключенные были вовлечены в ситуацию власти, носителями которой они сами же являются. Для достижения этого результата постоянного надзора за заключенным одновременно слишком много и слишком мало: слишком мало, поскольку важно лишь то, чтобы заключенный знал, что за ним наблюдают; слишком много – поскольку нет нужды в постоянном надзоре.

Пётр ПАВЛЕНСКИЙ:

Институт уничтожил всех, кто соглашался быть обманутым на протяжении шести лет. Всех, кто согласился получить сертификат соответствия. Я пришел туда и не понял, что я буду здесь делать? Если продолжать туда ходить, это будет самообман, и все.

Люди ходят, улыбаются, и одни понимают, что обманывают других, просто внушают им выгодную для себя систему ценностей. Педагоги сидят, бухают, приходят-уходят, ничего трудного для себя не делают. Создали себе герметично упакованный комфортный мир. И вокруг все крестятся. Там даже завхоз бывший гэбэшник. Просто физически стало невозможно приходить и изображать что-то… В общем, я не захотел, чтобы эта удавка затянулась и на моей шее. Я решил не соглашаться с дипломом и не закончил вуз.

Мишель ФУКО:

Психиатрическая экспертиза, но и вообще судебная антропология и навязший в зубах дискурс криминологии находят здесь одну из своих прямых функций: торжественно включая правонарушения в поле объектов, подлежащих научному познанию, они обеспечивают механизмы правового наказания обоснованной властью не только над правонарушениями, но и над самими индивидами; не только над тем, что они делают, но и над тем, какими они, возможно, станут. Дополнение в форме души, которым обеспечило себя правосудие, – казалось бы, объясняющее и ограничительное, но на самом деле захватническое. В течение 150–200 лет, с тех пор как Европа внедрила новые уголовно-правовые системы, судьи постепенно, но в ходе процесса, имеющего очень давние истоки, стали судить уже не преступления, а «душу» преступников.

Пётр ПАВЛЕНСКИЙ:

Брак – это уничижение другого человека до уровня собственности. Институт брака, семьи и супружеской верности. Это предательство страсти и возведение банальной капиталистической модели на пьедестал закона. Рыночная экономика переводится в сферу отношений между людьми. Мы с тобой заключаем договор, и теперь ты моя собственная вещь. Надо быть бдительным сторожем, чтобы твою вещь никто не украл. Если говорить про нас, то у нас близкий круг, но нет такого, что мы обязаны совокупляться только друг с другом. При этом устанавливать табу на других людей и секс. В этом отношении все свободны.

Мишель ФУКО:

Психиатрические больницы предоставляют бесконечно живой и разнообразный лабораторный материал для исследований, установления и изучения разных типов отклонений от нормы и поведенческих патологий. Именно это знание продуктивно использует инструмент, который охватывает всю сферу человеческого существования и основывается на животном инстинкте – страхе. Там, где хозяин становится буквальным, а жизнь должна стать выживанием – власть больше не декорируется и обнажает себя в оскале административной вседозволенности. Именно это знание о специализированной области, отведенной для каждого, кто осмелился стать патологически неудобным, и является главной правоохранительной системой, на которую опирается продиктованный властью порядок.

Пётр ПАВЛЕНСКИЙ:

О том, чего бы я не хотел для детей. Террористками, трансвеститками, фашистками, шлюхами, кем угодно. Я бы не хотел бы, чтобы они подчинились каким-то догмам, которые сделают их жизнь невыносимой. (Если) они будут наркоманками… Но это было бы очень плохо. Потому что наркотики… Они очень быстро превращают человека в тотально чужеродный по отношению к собственной жизни продукт. Непрерывный круговорот денег, барыг и препаратов создают иллюзорную систему внутри режима. Человек ничего не меняет вокруг, он постоянно меняет свое восприятие. Но реальность возвращается и вцепляется все крепче и крепче. В конечном итоге наркоман уже не расстается с тем, от чего он так хотел убежать. Теперь он как последний дурак платит за то, чтобы не испытывать физической боли. Этот человек вообще нигде, он старается затеряться, потому что у него слишком много опасностей, в жизни много проблем, которые надо решить.

Мишель ФУКО:

Всеохватывающий и всеподавляющий ужас был наиболее зримым признаком отчуждения безумия в классическом мире; теперь же страх наделяется способностью прекращать отчуждение, позволяющей возродить какое-то простейшее, первичное единомыслие между безумцем и разумным человеком. Он призван вновь объединить их и сделать союзниками. Отныне безумие не должно и не будет внушать страх; оно будет испытывать страх, беспомощный и безысходный, и тем самым целиком окажется во власти педагогики здравого смысла, истины и морали…

pavl

Подготовил Владимир ХЛУДОВ.

Цитаты (за исключением оговорённых) из книги Петра Павленского «О русском акционизме» (М., 2016) и Мишеля Фуко «Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы» (М., 1999).

Фото интернет-ресурсов.

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить